Редакция «ФедералПресс» / Ирина Ромашкина
Москва
31 ИЮЛЯ, 2026
В операционной Федерального центра нейрохирургии Тюмени время течет иначе. Здесь нет места суете, но есть колоссальное напряжение, от которого звенит воздух. Доктор медицинских наук, профессор, заслуженный врач Российской Федерации Альберт Суфианов знает о человеческом мозге больше, чем кто-либо другой на планете. Как ребенок из простой рабочей семьи переписал законы медицины, «ФедералПресс» расскажет в рамках проекта «Про людей».
Мозг для нейрохирурга Альберта Суфианова всегда был сродни высшей математике. В нем нет полутонов, случайных мазков или двусмысленности. Обычный хирург может долго искать источник боли вслепую, но для нейрохирурга все иначе: нервная система работает по строгим алгоритмам.
«Когда я попал на четвертый курс и начал знакомиться с нервными болезнями… А нервная болезнь – это, знаете, как математика. Имеешь молоточек, сделал три движения, ударил, посмотрел рефлексы – ты четко понимаешь, где у человека болезнь, какая болезнь. И это меня просто сразило наповал. Я понял, что именно вот этого хочу. И когда я соединился с неврологией, получился нейрохирург. Очень просто получилось. Поэтому после четвертого курса я четко знал, что я хочу именно в нейрохирургию», – вспоминает врач свои ощущения на четвертом курсе Иркутского мединститута.
Этот хрустальный мир логики заворожил юношу из простой рабочей семьи навсегда. Мать внушила ему, что врачи – святые люди, и другого пути, кроме медицины, для сына-медалиста не существовало. Золотая медаль позволила поступить в институт с одного экзамена, а Ленинская стипендия стала пропуском туда, куда обычных студентов распределяли участковыми терапевтами, в глухие районы. Чтобы получить право выбора ординатуры по нейрохирургии, приходилось пахать сутками.
Путь к скальпелю начался вовсе не с трепанации черепа. Первым наставником была профессор Серкина – женщина-легенда, фронтовик, поступившая в медицинский еще при советской власти. Она привела его в общую хирургию. Но встреча с неврологией изменила все. Когда анатомия мозга наложилась на ювелирную точность нервных путей, родился нейрохирург.
Суфианов признается: везучесть – обязательное качество для этой профессии. Без нее нельзя идти в операционную. Но одной удачи мало. За каждым чудом спасения стоит титанический труд.
«Бывают ситуации, когда, казалось бы, невозможно. Потом уже задним числом понимаешь, что то, что ты сделал, оно получиться не должно было, потому что там была куча сосудов, нервов. А ведь как-то так – Бог твою руку провел, и ты ничего не повредил», – говорит нейрохирург.
Вспоминает Суфианов сложнейший случай годичной давности – фузиформную аневризму базилярной артерии. Мировое сообщество разводило руками: десять подобных операций в ведущей американской клинике закончились летальным исходом. Девочку привезли в Тюмень уже на носилках.
«Я созвонился со всем мировым сообществом, честно скажу, всех своих друзей поднял. Но все друзья, даже лидеры, говорят: «Альберт, тут ничего не сделаешь, надо смириться», – рассказывает нейрохирург.
Врач признался родителям девочки, что не готов к операции, не может ее провести. Хирургическое вмешательство отложили. Еще на своих ногах девочка уехала домой, но потом пациентке стало хуже, ее вернули в больницу.
«Я так понял, что деваться некуда. И я начал готовиться, даже к этой отчаянной операции. Я поднял всех наших специалистов, всю нашу команду», – вспоминает главный врач Федерального центра нейрохирургии Министерства здравоохранения Российской Федерации.
Полгода команда Суфианова готовилась к невозможному. Сначала создали виртуальную модель головы, затем напечатали физическую. На этом макете бригада десятки раз отрабатывала каждый миллиметр будущего вмешательства, подбирала инструмент, просчитывала риски. И когда статистика сказала «нет», тюменские хирурги сказали «мы готовы».
«Хотя казалось, что весь мир сказал, что это невозможно. По статистике Неврологического института Барроу – это американская ведущая клиника именно по этому направлению – 10 операций было, 10 летальных исходов, – вспоминает нейрохирург. – Вы даже не представляете, какой объем работы был проведен для того, чтобы все-таки в итоге эту девочку спасти. И когда в третий раз девочку привезли к нам, прямо уже на носилках, и мы согласились, прооперировали. В принципе, у нас все получилось».
Сегодня та девочка ходит своими ногами.
Его называют одним из пионеров мировой эндоскопии в нейрохирургии. Это сейчас через отверстие диаметром пять миллиметров можно сделать то, на что раньше требовалась огромная кровавая трепанация. А тогда, в 90-е, в детской областной больнице далекой Сибири молодой дежурный врач остался один на один с умирающим младенцем.
Четыре утра. Глубокая ночь за окном. У ребенка менингит, потому что часть шунтирующей системы ушла глубоко в мозг. Доставать ее нужно немедленно, иначе сепсис убьет малыша за сутки. Традиционный путь означал смерть прямо на столе: чтобы добраться до инородного тела, пришлось бы разрезать мозг пополам. Истощенный организм такого доступа не выдержал бы.
«Представляете, это глубокая Сибирь, такая не самая передовая больница, где в 90-е годы ничего вообще не было. Я просто обычный врач, молодой очень. Но передо мной стоит такая задача – спасти ребенка. Я так посмотрел по сторонам и увидел эту сиротливую стойку, в которой стояла новая стойка для абдоминальных хирургов. Я понял, что вот оно, решение. Мне просто в голове щелкнуло так. Я накрутил фрезевое отверстие, ввел эндоскоп в мозг, увидел эту штуку, достал. Все, ребенок выздоровел», – вспоминает Альберт Акрамович.
Именно этот момент отчаяния породил технологию, которая сегодня является золотым стандартом. Зачем вскрывать весь череп, если можно зайти через замочную скважину? Этот малыш, спасенный в иркутской больнице среди ночи с помощью инструмента для осмотра желудка, стал первым кирпичом в доказательстве его будущей диссертации – и современного направления в нейрохирургии.
«Или вот был очень интересный момент. Я тогда даже несколько себя Распутиным почувствовал», – признается врач.
Сибирский целитель Григорий Распутин славился тем, что мог останавливать кровотечения у цесаревича Алексея. В тюменской клинике перед хирургом стояла задача куда более сложная: остановить кровоток там, где он не останавливается физически.
Однажды к Суфианову приехала мать с ребенком, страдающим тяжелейшей формой эпилепсии. Мальчик бился в падучей постоянно, разбивая голову о пол. Ситуация усугублялась диагнозом, который для нейрохирурга звучит как приговор: тяжелая форма гемофилии – несвертываемость крови. Мать понимала страшную математику их жизни: однажды ребенок просто ударится виском или затылком, произойдет кровоизлияние, и он умрет за считаные минуты. Препараты уже не помогали, припадки нужно было вырезать из мозга механически.
Операция заключалась в функциональной гемисферэктомии, при которой удаляют или изолируют одно из полушарий головного мозга. Это колоссальный объем вмешательства даже для абсолютно здорового ребенка. В мире существуют единицы клиник, которые берутся за подобное. Но если у здорового малыша риски выжить на столе составляют доли процента, то здесь математика становилась безжалостной.
«Тут просто разрез кожи делаешь – уже кровотечение, человек умер. А тут надо вообще полностью мозг вытащить, разрезать его там, отключить половину. Ну то есть это колоссальный объем, очень травматичный. Первая моя реакция была, что это невозможно сделать. Я маме пытаюсь это объяснить, что, вы знаете, технически я могу это операцию сделать, но просто от кровотечения он уйдет, потому что очень большие разрезы, очень большая травма, большие риски повреждений сосудов», – уговаривал отказаться от операции Альберт Акрамович.
Огромные разрезы, колоссальная травма тканей, неизбежное повреждение сотен сосудов – организм с гемофилией просто не заткнет эти пробоины. Но женщина оказалась сделана из той же стали, что и сам хирург. Она не отступила. Она буквально настояла на попытке.
И команда начала готовиться. Это была сложнейшая логистическая операция внутри больницы. На первый план вышла служба анестезиологов-реаниматологов. Они проделали титаническую работу: достали экспериментальные препараты, факторы свертываемости, выстроили многоступенчатую систему страховки. Каждый сосуд должен был быть пережат или коагулирован еще до того, как начнется массивная кровопотеря.
«И вы знаете, вот на операции никакого кровотечения не было, – вспоминает Суфианов. – Так, видимо, Бог помог».
Сегодня этот мальчик развивается совершенно нормально. Он здоров, развивается, а его история стала внутренним эталоном невозможного для всей команды Федерального центра нейрохирургии.
За этими чудесами скрывается почти маниакальная страсть к знаниям. Суфианов скупает медицинские книги килограммами. Был эпизод, за который ему до сих пор стыдно перед детьми. В Японии, будучи нищим стажером, он понял, что не уедет без местной библиотеки. Денег на покупку не было. Он копировал страницы книг на ксероксе сотнями. Профессор-японец отправлял ему эти кипы бумаги посылками. Сибирской зимой жена и дети встречали отца у почты с санками, думая, что папа прислал им подарки.
«Жена потом рассказывает: «Зима была, пришло извещение из Японии о посылке. Мы с детишками пошли эти посылки получать с санками. Получаем посылки, такие здоровые, тюки, с японскими всякими наклейками. Детишкам говорю: вот папа прислал подарки. Домой приехали. Ты хоть бы шоколадку положил!». Я был настолько увлечен, я даже не подумал… У меня была цель – забрать информацию, любой ценой вывести. Понимаете? Мне до сих пор стыдно в этот момент, честное слово», – повинился профессор.
Так, вместо шоколадок дети Суфианова везли домой тяжелые тюки с японскими наклейками, внутри которых лежало будущее российской нейрохирургии.
«Самое главное, считаю, не профессия, а человеческие качества, – убежден Альберт Суфианов. – Даже зайца можно научить. Говорят, стучат на барабане».
Для него нейрохирургия начинается с фундамента, который закладывают в человека в раннем детстве. Профессии можно научить любого, кто обладает достаточным интеллектом и усидчивостью.
Технически поставить руку, объяснить топографию сосудов и заставить выучить протоколы операции – задача сложная, но выполнимая. А вот если человеку в семье не заложили базовый нравственный код, сострадание и чувство долга, то дать это во взрослом возрасте уже практически невозможно. Поэтому при выборе команды, при оценке того, кому будет передан скальпель и чьи руки примут следующего тяжелого пациента, терапевтические навыки уходят на второй план. На первом месте всегда стоит человеческий стержень.
Особенно остро этот фильтр работает в нейрохирургии. Здесь нет места случайным людям, пришедшим за статусом или высокой зарплатой. Если этого внутреннего двигателя нет, хирург сломается на первой же двенадцатичасовой смене. Он просто не сможет выдержать колоссальное физическое напряжение. Нейрохирургия – одна из самых тяжелых специальностей в медицине именно физиологически. Чтобы стоять у стола, удерживая голову весом в несколько килограммов в одном положении часами, пока рука выполняет микрометрические движения, нужно иметь выносливость спецназовца.
«Человек должен быть предан пациенту. Пациент для него должен быть все. Все остальное уже вторично. Это самое главное, я считаю, кредо. Все остальное можно приложить, научить. Если этого нет, ты не станешь хорошим хирургом в нейрохирургии. Потому что нейрохирургия – это очень сложная, очень тяжелая, в первую очередь физическая специальность. Надо очень сильно любить пациента для того, чтобы для него свою жизнь отдавать безвозмездно. Жизнь и здоровье не только себя, но всей своей семьи, всех своих детей», – высказывает убеждения Альберт Суфианов.
Каждый раз, когда он уходит в операционную глубокой ночью, время, украденное у его собственных близких, конвертируется в шанс на спасение чужого ребенка.
Фото: ФедералПресс / Юлия Кочарина