«Мне ничего за это не будет» – так считают многие подростки, создающие и распространяющие ролики с избиением. Жесткие видео появляются в соцсетях все чаще: недавно в Тюмени толпа напала на мальчика, в селе Балаганы шестиклассник побил сверстника. Мнимая анонимность интернета создает чувство неуязвимости, но это иллюзия. Цифровой след приведет силовиков к каждому участнику, а виновных ждет неотвратимое наказание и сломанная жизнь. Как чужая боль стала развлекательным контентом и что решит проблему, «ФедералПресс» выяснил у экспертов.
Драка перестала быть личным делом
«Я бы не говорил, что современные подростки стали жестокими. Изменилось социальное пространство, в котором демонстрируется агрессия. Раньше конфликт мог закончиться дракой между несколькими участниками. Сегодня смартфон мгновенно превращает ее в событие для десятков или тысяч зрителей. Возникает дополнительная цель: уже недостаточно победить оппонента – нужно получить социальное подтверждение этой победы», – заявил «ФедералПресс» психолог Илья Кутнюк.
Съемка драки может использоваться для самоутверждения, но сводить подобное поведение исключительно к низкой самооценке неправильно. Мотивами могут быть стремление к статусу, принадлежность к группе, месть, желание вызвать страх или получить внимание, добавил эксперт.
Камера меняет сам смысл подросткового конфликта. Теперь появляется третья сторона – аудитория. Подросток уже думает о том, как происходящее будет выглядеть со стороны, кто посмотрит ролик, что напишут одноклассники. Насилие превращается в демонстрацию статуса, пояснил «ФедералПресс» Ярослав Климов, культуролог, юрист, психолог, ассистент кафедры гуманитарных наук Факультета социальных наук и массовых коммуникаций Финансового университета при правительстве РФ.
Лайки, репосты, одобрительные комментарии работают как допинг. И такое публичное унижение оппонента становится практически бесконечным.
«Публичное унижение с камерой в руках – это не просто агрессия, это целый спектакль, где жертва играет отведенную ей роль, а зрители в комментариях утверждают статус победителя. Как психолог я вижу здесь несколько механизмов. Первый связан с тем, что насилие перестало быть личным делом. Раньше драка за гаражами оставалась эпизодом, о котором знали немногие. Сегодня физическая победа должна быть подтверждена медийно. Если никто не видел, значит, и не было», – прокомментировала «ФедералПресс» клинический психолог Ксения Солопанова.
Насилие как спектакль
Соцсети изменили саму природу популярности: лайки и просмотры стали валютой. Подросток воспринимает вирусное видео с дракой не как акт насилия, а как успешный медийный продукт, подтверждающий его «крутость», прокомментировала «ФедералПресс» Наталия Козьякова, доцент кафедры политологии Факультета социальных наук и массовых коммуникаций Финансового университета при правительстве РФ.
«Экран вместо совести: происходит дегуманизация жертвы – цифровая среда создает психологический барьер между агрессором и пострадавшим. Через объектив камеры жертва перестает быть живым человеком со своими чувствами и превращается в безликий объект для контента. Позиция оператора и мнимая анонимность притупляют эмпатию. Это позволяет совершать жестокие действия, которые в реальной жизни, лицом к лицу, вызвали бы у самого подростка острый стыд или ужас», – пояснила Наталия Козьякова.
По словам эксперта, клиповое мышление приучает мозг к быстрому потреблению экстремального контента. Короткие форматы требуют максимальной зрелищности. В сочетании с влиянием агрессивных субкультур, определенных жанров видеоигр или блогеров-трешстримеров это формирует у подростка искаженную модель решения конфликтов: физическая победа должна быть громкой, публичной и максимально жестокой, чтобы привлечь внимание.
«Сегодня это готовый сценарий для соцсетей. Победа на видео – это быстрый способ собрать аудиторию, монетизировать внимание и закрепить за собой репутацию лидера среди сверстников. Конфликт снимается по законам монтажа: завязка – предъявление претензий, кульминация – удар, финал – позирование на фоне поверженного», – констатирует Наталия Козьякова.
Аналогичного мнения придерживается и клинический психолог Ксения Солопанова. По ее словам, исследователи описывают насилие между сверстниками как своего рода спектакль, где каждый участник получает роль (жертва, палач, зритель), а признание этой роли зависит от того, нравится ли публике представление. Публичная съемка превращает акт агрессии в перформанс, где одобрение зрителей становится обязательным условием.
«Восприятие жестокости как развлекательного контента во многом связано с тем, как молодые люди привыкли потреблять информацию. Короткие ролики, быстрая смена кадров, эмоциональные всплески. Избиение, снятое на телефон, идеально вписывается в этот формат. Оно длится минуту, оно динамично и вызывает сильные эмоции. Жестокость превращается в еще один вид контента наравне с челленджами и пранкам», – отметила Ксения Солопанова.
Эксперты отмечают, что в данных случаях нужно с осторожностью использовать для объяснения феномена понятие «клипового мышления». Проблема не в коротких видео как таковых. Опаснее превращение чужой боли в контент, пояснил «ФедералПресс» Родион Чепалов.
«Камера создает психологическую дистанцию: происходящее начинает восприниматься как сцена, которую нужно эффектно доснять, – пояснил Родион Чепалов. – Можно представить реплику: «Хватит, он уже лежит». «Подожди, я не снял нормально». В этот момент цель конфликта уже изменилась: речь не о выяснении отношений, а о производстве зрелища. Почему драку обязательно публикуют? В цифровой среде событие как будто существует полноценнее, если его увидела группа. Физическая победа дает власть над одним человеком, ролик – потенциально над сотнями зрителей. Это своеобразный цифровой трофей: «Смотрите, на что я способен».
Иллюзия безнаказанности
«В цифровой среде возникает ложное чувство неуязвимости. Распространенные установки «Мне ничего за это не будет», «Это другие бьют, а я просто снимаю» или «Все так делают» серьезно снижают страх перед последствиями. Многие несовершеннолетние до конца не осознают, что публикация таких роликов может привести к постановке на учет, штрафам для родителей и даже их собственной уголовной ответственности», – подчеркнула Наталия Козьякова.
Подростки редко просчитывают цепочку цифрового следа: геолокация, лица участников, метаданные файла позволяют правоохранительным органам установить личности всех причастных за считанные часы, подчеркнула эксперт.
«Подросток может субъективно ощущать интернет как пространство, где публикация исчезнет или останется «среди своих». В действительности смартфон делает поступок значительно более доказуемым: ролик копируют, пересылают, сохраняют, и именно он может привлечь внимание родителей, школы и правоохранительных органов», – пояснил Илья Кутнюк.
По мнению эксперта, цифровая грамотность должна включать не только кибербезопасность, но и понимание реальных последствий цифрового следа. И подростки должны осознавать, что роль оператора или распространителя видео – это не нейтральная позиция, а соучастие в преступлении.
Как решить проблему
«Жесткие меры наказания необходимы там, где произошло насилие: безопасность пострадавшего и предусмотренная законом реакция не должны подменяться разговорами о «детском конфликте». Но одними наказаниями тенденцию не изменить», – пояснил Илья Кутнюк.
Нужна система раннего реагирования школы: понятные правила, возможность безопасно сообщить о травле, работа психолога, обучение свидетелей вмешательству и обязательная реакция взрослых на первые эпизоды унижения. По мнению эксперта, самая опасная профилактическая стратегия – показательно наказать одного подростка и считать проблему решенной.
«Если внутри группы насилие продолжает приносить статус и внимание, его место может занять другой. Раньше свидетелями подростковой драки становился школьный двор. Сегодня свидетелем может стать весь интернет. Поэтому профилактика должна лишить насилие главной цифровой награды – статуса, внимания и одобрения аудитории», – добавил Илья Кутнюк.
Общественник об эксперименте с оценками за поведение в школах: «У детей есть собственное мнение»
Когда подросток видит, что за ролик с избиением реально следует уголовная ответственность, а не просто удаление видео, это меняет расчет рисков. Но проблема лежит глубже, считает Ксения Солопанова.
«Подросток, который снимает унижение другого, часто сам находится в состоянии психологического переживания. Ему не хватает здоровых способов получить признание, почувствовать свою значимость, справиться с агрессией. Если просто запретить и наказать, ничего не изменится. Он найдет другой способ», – отметила Ксения Солопанова.
Если профилактика сводится к запугиванию уголовной статьей, подросток чаще усваивает мысль: «Главное – не попасться», считает Ольга Климова, юрист, доцент Финансового университета при правительстве РФ. По мнению эксперта, гораздо полезнее заранее разбирать реальные ситуации: что происходит с пострадавшим после публикации, как ответственность распределяется между участниками, почему пересылка унизительного видео продолжает травлю.
«Отдельно нужно работать со свидетелями. Пока компания считает съемку нормальной, рядом с каждым агрессором будет находиться человек с телефоном», – уверена Ольга Климова.
Работать нужно в первую очередь с групповой нормой, считает и Ярослав Климов. Подросток должен понимать, что человек с телефоном в руке тоже участвует в ситуации. «Отказ снимать, прекращение пересылок, обращение к взрослому лишают агрессора той самой публики, ради которой часть подобных эпизодов и устраивается», – пояснил Климов.
Радикальные запреты сами по себе неэффективны и могут вызвать лишь протестную реакцию, однако они необходимы как сдерживающий фактор, считает Наталия Козьякова. «Ключевая задача – не просто наказать за снятое видео, а предложить подростку социально приемлемые способы удовлетворить потребность в признании. Без проработки глубинных семейных и психологических причин любая борьба с симптомами обречена на временный успех», – заключила Наталия Козьякова.
Фото: ФедералПресс / Ксения Кобалия, Татьяна Буторина, Елена Майорова, Ольга Юшкова