Российские власти в последнее время стараются поощрять ранние браки: чиновники надеются, что студенческие пары быстрее заведут детей и помогут в решении демографических проблем. В то же время сами современные студенты считают идеальным возрастом для брака 25–29 лет. О том, почему это нельзя объяснить обычным гедонизмом, как изменилось восприятие семьи и чего будущие родители ждут от государства, «ФедералПресс» рассказали доктор социологических наук, профессор Ирина Бритвина и кандидат социологических наук, доцент Екатерина Зайцева из Института экономики и управления УрФУ.
Страх коробки из-под холодильника
Вы исследовали отношение студентов к созданию семьи и рождению детей. К каким выводам вам удалось прийти? Что кроется за термином «ценностный дуализм» и почему он стал ключевым для понимания современной демографической повестки?
Ирина Бритвина: Главный вывод нашего исследования состоит в том, что институт брака и родительства сегодня переживает серьезную трансформацию. Это не просто отказ от ценностей – это конфликт между желаемым и возможным. Осенью мы опросили 1188 студентов из шести крупных вузов Екатеринбурга и получили значимые результаты. Выяснилось, что государственные усилия материально мотивировать молодежь – в частности, студенчество – на деторождение недостаточны. Хотя это важная часть будущего родительства, проблема сложнее, и мы определили ее как ценностный дуализм.
Ценностный дуализм заключается в том, что, с одной стороны, у студентов сохраняется высокая потребность в создании семьи. Молодые люди не стали «чайлдфри» по своей сути, они не разочаровались в институте семьи. Но, с другой стороны, происходит острая актуализация социальных и субъективных барьеров, которые делают реализацию этой потребности невозможной или крайне затруднительной.
Екатерина Зайцева: Потребность есть, но институционализации этой потребности – то есть перевода желания в реальные действия – не происходит. Мы фиксируем это эмпирически: за последние два десятилетия возраст вступления в брак сдвинулся на 4–5 лет. Если в начале 2000-х средний возраст вступления в брак составлял 23–25 лет, то сегодня это уже 27–29 лет. И этот сдвиг – не случайность, а следствие глубоких структурных изменений.
Вы упоминали, что процесс социализации молодежи изменился радикально. Кто теперь диктует «правила игры» в личной жизни?
Екатерина Зайцева: Раньше первичными акторами социализации, задающими нормы семейной жизни, были родительская семья, ближайшее окружение, школа, литература и, в какой-то мере, традиционные общественные институты. Сегодня этот ландшафт радикально изменился. Главными трансляторами ценностей стали цифровые медиа и блогеры.
Мы наблюдаем феномен «медиатизации частной жизни». Блогеры транслируют глянцевую картинку: огромные квартиры, эстетичный быт, «правильные» дети в дизайнерской одежде. Это формирует у студентов искаженные представления о том, как должна выглядеть «нормальная» семья. Студенты, которые чаще всего выходят из семей с достаточно высоким уровнем среднего достатка, подсознательно боятся снижения социального статуса. Типичный ответ в наших анкетах звучит так: «Я не хочу жить в коробке из-под холодильника». Возникает колоссальный психологический барьер: «Я еще не заработал на этот стандарт, значит, я не достоин семьи». Это классическая ситуация, когда медиареальность входит в конфликт с экономической действительностью.
Ирина Бритвина: Именно поэтому у современной молодежи вступление в брак перестало восприниматься как начало взрослой жизни. Напротив, оно воспринимается как итог, как «финал» процесса взросления. Семья превратилась в некое вознаграждение, которое человек может себе позволить только после того, как он «закрыл» все базовые потребности: получил престижное образование, обеспечил карьерный старт, купил недвижимость. Логика молодежи предельно жесткая: «все или ничего». Либо семья будет соответствовать высоким стандартам, которые они видят в социальных сетях, либо создавать ее не имеет смысла.
Двойной риск брака
Недавние исследования показывают, что четверть молодых людей оценивают минимальные расходы на ребенка в 100 тысяч рублей в месяц. Откуда берутся столь завышенные ожидания?
Ирина Бритвина: Недавно я рецензировала статью, в которой проводилось сравнение ожиданий студентов с реальными бюджетами молодых родителей, уже имеющих детей до трех лет. Разрыв поразительный. Студенты завышают порог входа в родительство в разы. Это прямое следствие трансляции страхов в медиапространстве. Реальность преподносится как поле неопределенности: постоянный рост цен, нестабильность рынка труда, необходимость вкладывать огромные средства в раннее развитие ребенка, чтобы сделать его «конкурентоспособным членом общества». У студентов складывается стереотип: чтобы быть «хорошим» родителем, нужно обладать колоссальными финансовыми ресурсами, которых у них априори нет. В итоге родительство откладывается на неопределенный срок под предлогом накопления капитала.
Вы также говорите о «бесконечном переборе вариантов» при выборе партнера. Как это влияет на устойчивость будущих семей?
Екатерина Зайцева: Брак сегодня попал под двойной пресс рисков. Раньше доминировал страх распада семьи из-за угасания чувств. Сейчас же мы видим, что даже при сильной эмоциональной привязанности партнеры расстаются, если один из них перестает соблюдать «договорные обязательства». Семья все чаще воспринимается как партнерский контракт. Если партнер не обеспечивает должный уровень комфорта, безопасности или эмоциональной поддержки, индивид начинает поиск нового партнера, который будет более эффективен в этих «обязательствах».
Ирина Бритвина: Это пугает молодежь. Договориться на длительный период – не на год, не на пять, а на десятилетия – в условиях тотальной неопределенности кажется почти невозможной задачей. Вкладываться в отношения, которые требуют серьезных обязательств, воспринимается как высокий инвестиционный риск. Это одна из главных причин, почему мы видим отложенные браки.
Вы ввели в оборот термин «снижение интереса ко всему». Как это связано с демографией?
Екатерина Зайцева: Этот феномен – защитная реакция на макросоциальные изменения. Два ключевых риска, которые называют наши респонденты, – экономический кризис и общая непредсказуемость будущего. Студенты чувствуют, что не могут управлять своим жизненным проектом. У них нет уверенности в завтрашнем дне: они не знают, какими будут цены, будет ли актуальна их профессия и, что самое важное, будет ли государство поддерживать их через 10 или 20 лет. Возникает стратегия социальной апатии: зачем тратить энергию на планирование семьи, если внешние условия могут обрушиться в любой момент? Это «выжидательная позиция», которая часто растягивается на годы.
Инфраструктура уверенности
Кстати о государственной политике. Часто приходится слышать от чиновников примеры из прошлого: «я создал семью в общежитии на 13 квадратных метрах». Почему эти нарративы вызывают у молодежи лишь отторжение?
Екатерина Зайцева: Потому что изменилась сама природа приватности и функционал жилого пространства. 40–50 лет назад жизнь была вынесена вовне: детство проходило во дворе, взрослые проводили досуг в гаражах, на работе, в общественных местах. Дома люди только спали. Сегодня дом стал центром жизни: здесь мы работаем на удаленке, учимся, занимаемся спортом, отдыхаем, социализируемся. Требование комфортной площади – это не меркантильность, а объективное условие для выживания личности в современном ритме. Требовать от молодежи жить в «13 метрах» – значит предлагать им радикальное снижение качества жизни, на что они не готовы идти.
Что же может стать реальной альтернативой нынешним мерам господдержки? Что такое «инфраструктура уверенности»?
Екатерина Зайцева: Мы должны перестать смотреть на семью как на «проблемную зону», которую нужно заливать деньгами. Нужно создавать систему, в которой семья – это обычная, комфортная часть жизни. «Инфраструктура уверенности» – это, прежде всего, предсказуемость институтов. Сейчас меры поддержки выглядят как серия разрозненных, постоянно меняющихся акций: семейная ипотека то появляется, то меняет условия, то исчезает. Люди не могут планировать детей на основе политики, которая меняется каждые полгода. Государство должно гарантировать стабильность условий на 10–20 лет вперед. Только тогда молодые люди перестанут воспринимать родительство как смертельный риск.
Ирина Бритвина: И здесь важно развести понятия «поддержка» и «поощрение». Государство часто пытается «поощрить» студенческие семьи, как будто это приведет к массовой многодетности. Это иллюзия. Студенческие семьи – это исключение из правил, и им действительно нужна точечная, глубокая, системная помощь. Но для демографического роста нам нужно поддерживать работающих родителей. Сейчас поддержка государства активизируется чаще всего тогда, когда многодетная семья уже попала в категорию малообеспеченных. То есть помощь идет тем, кто не справился с карьерой. А семьи, которые работают, инвестируют в детей, развиваются – они часто оказываются «за бортом» госпрограмм.
Екатерина Зайцева: Нужно менять вектор: поддерживать не только нуждающихся, но и успешные, высокоресурсные семьи, которые готовы воспроизводить качественный человеческий капитал. Если правила игры станут равными и прозрачными, если люди почувствуют, что государство – это партнер, а не источник временных пособий, тогда мы увидим качественные изменения в демографической статистике. Семья – это не результат «поощрения» сверху, это результат уверенности в завтрашнем дне.
Фото: ФедералПресс / Елена Майорова